Вот, например, мой папа.

Всю свою сознательную жизнь он прикован к магазинному прилавку. Начал четырнадцатилетним парнишкой тридцать шесть лет назад. На что ему рассчитывать? Теперь он продает чьи-то ковры, а не катушки, как раньше, но мечтает-то он всю жизнь об одном — выращивать бананы на прибрежном клочке земли в Южном Квинсленде, чтобы над головой качалась одна зеленая пальма и перед глазами открывался безбрежный Тихий океан.

Почему у моего папы не может быть своей зеленой пальмы? Неужели не заслужил он после тридцати шести лет работы по шесть дней в неделю? Ну, да такие люди, как мы, где поселились, там и живут, возле самых железнодорожных путей, и что делали в жизни, при том и останутся. Может быть, папа и съездит туда на недельку, когда выйдет на пенсию. Он, когда говорит об этом, то подмигивает, такой уж он человек. Но ты-то знаешь, на самом деле ему плакать хочется.

Об этом даже думать неловко, начинаешь озираться: а вдруг твои мысли печатными строками просочились наружу и стали видимы для других? Вовсе папа не думает плакать. Просто пожимает плечами, и все. Ну и что, говорит он. Фантазировать никому не заказано. Даже если и не на что рассчитывать.

На что спорим, к перемене небо обложат тучи! А к обеду пойдет дождь. И все учителя будут сегодня орать и придираться.

О! Писчебумажный магазин.

— Пока, Жиртрест! Мне надо бумаги купить. Я еще, может, тебя догоню.

И Жиртрест шагает дальше без тебя, держа под мышкой бейсбольную биту. Жиртрест и все другие ребята, с которыми каждое утро вместе идешь в школу. Знакомые вроде, а хорошо ли ты их знаешь? Товарищи вроде, а может, и нет. Не то что те ребята, с которыми вырос в начальной школе. Твои первые соученики, которые вошли в твою жизнь, когда ты еще и говорить толком не научился. Вы вместе выбрались на свет из тумана. Расплывчатые тени, обретающие четкий контур.