А теперь твои товарищи — Жиртрест, Джок, Стивен.
Те, прежние, куда-то делись. Разбрелись в разные стороны. Разъехались по миру. И остались только эти: Жиртрест, Джок, Стивен.
С ними хоть сегодня расстанься навеки, не жалко. И им тоже не жалко будет с тобой расстаться, я думаю.
Ужасно. Но факт.
С ними разговариваешь и минуту, и час, а почти и не слышишь, что они говорят. Слушаешь только свои собственные голоса, которые препираются внутри тебя самого.
С ними играешь в одной команде и стараешься не отстать от них, это важно. Переодеваешься с ними в одной раздевалке. Под душем моетесь рядом голые, это могло бы иметь значение. Могло бы, но не имеет. Как папа и его бананы: ну и что?
Может, просто их слишком много? Слишком много соучеников. Тысяча в одной школе. Или две тысячи. Кто это знает точно? Разве их пересчитывали? Да и не все ли равно, тысяча, две тысячи? Сложим, и получится толпа.
5
Писчебумажный магазин.
Пятьдесят листов бумаги с пятью пробитыми отверстиями на каждом. На четыре цента больше за пакет, чем в прошлом месяце. Вот тебе, пожалуйста, купил апельсин себе к завтраку.
— Да нет, леди, что вы. Я понимаю, это не ваша вина. Послушайте, забудьте, что я сейчас сказал, хорошо? Да разве стал бы я есть этот апельсин? Что вы! Я бы его запузырил прямо в помойку. — Со вздохом: — Вовсе я не нахальный, леди, это у меня бодрый тон от рождения.
Кто-то остановился у окна. Кто-то с улицы заглянул внутрь магазина. Сердце у него перевернулось. От неожиданности потемнело в глазах.
Эй, Джо. Ты чего это там остановилась? Ведь не из-за меня же? Что это ты там разглядываешь, а? Надо же, чтобы ты остановилась перед витриной, как раз когда я здесь. Такое случается в тысячу лет раз, да и то в книжках. Посмотри, сколько народу проходят по улице мимо, а на витрину и не обернутся, им дела нет, какие там выставлены канцелярские принадлежности. Только ты одна. Спасибо вам, канцелярские принадлежности.